Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски.
Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам
Кричит: «Да перестаньте плакать,
И всё одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!»
— Ты
прав, и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И мыслей мертвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда!
«
Пишите оды, господа...
Он учился всем существующим и давно не существующим
правам, прошел курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи в доме, понадобилось
написать бумагу в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и послал за писарем.
Пенсильванская область в основательном своем законоположении, в главе 1, в предложительном объявлении
прав жителей пенсильванских, в 12 статье говорит: «Народ имеет
право говорить,
писать и обнародовать свои мнения; следовательно, свобода печатания никогда не долженствует быть затрудняема».
Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он и все дилетанты имели полное
право писать что им угодно, но ему было неприятно.
— А — что? Ты —
пиши! — снова топнул ногой поп и схватился руками за голову, пригладил волосы: — Я — имею
право! — продолжал он, уже не так громко. — Мой язык понятнее для них, я знаю, как надо с ними говорить. А вы, интеллигенты, начнете…
— Хочу, чтоб ты меня устроил в Москве. Я тебе
писал об этом не раз, ты — не ответил. Почему? Ну — ладно! Вот что, — плюнув под ноги себе, продолжал он. — Я не могу жить тут. Не могу, потому что чувствую за собой
право жить подло. Понимаешь? А жить подло — не сезон. Человек, — он ударил себя кулаком в грудь, — человек дожил до того, что начинает чувствовать себя вправе быть подлецом. А я — не хочу! Может быть, я уже подлец, но — больше не хочу… Ясно?
Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом, в тот же день
написал в ответ довольно грубое отношение, в коем объявлял он, что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя, что он владеет им по
праву наследства, что Троекурову до него дела никакого нет и что всякое постороннее притязание на сию его собственность есть ябеда и мошенничество.
Это описание достойно времен кошихинских, скажете вы, и будете правы, как и я буду
прав, сказав, что об Англии и англичанах мне
писать нечего, разве вскользь, говоря о себе, когда придется к слову.
Занятий настоящих он не имел, а составлял с утра до вечера ябеды, которые
писал, придерживая
правую руку левою.
Управляющий
писал, что ему, Нехлюдову, необходимо самому приехать, чтобы утвердиться в
правах наследства и, кроме того, решить вопрос о том, как продолжать хозяйство: так ли, как оно велось при покойнице, или, как он это и предлагал покойной княгине и теперь предлагает молодому князю, увеличить инвентарь и всю раздаваемую крестьянам землю обрабатывать самим.
Дальше
пишем: «Такой вердикт не давал суду
права, — продолжал он быстро, — подвергнуть Маслову уголовному наказанию, и применение к ней 3 пункта 771 статьи Устава уголовного судопроизводства составляет резкое и крупное нарушение основных положений нашего уголовного процесса.
Раблэ
пишет, что юрист, к которому пришли судиться, после указания на всевозможные законы, по прочтении двадцати страниц юридической бессмысленной латыни, предложил судящимся кинуть кости: чет или нечет. Если чет, то
прав истец, если нечет, то
прав ответчик.
Он показал ей, что и где
писать, и она села за стол, оправляя левой рукой рукав
правой; он же стоял над ней и молча глядел на ее пригнувшуюся к столу спину, изредка вздрагивавшую от сдерживаемых рыданий, и в душе его боролись два чувства — зла и добра: оскорбленной гордости и жалости к ней, страдающей, и последнее чувство победило.
Он по родству — близкое ей лицо: он один и случайно, и по
праву может и должен быть для нее этим авторитетом. И бабушка
писала, что назначает ему эту роль.
— Я ошибся: не про тебя то, что говорил я. Да, Марфенька, ты
права: грех хотеть того, чего не дано, желать жить, как живут эти барыни, о которых в книгах
пишут. Боже тебя сохрани меняться, быть другою! Люби цветы, птиц, занимайся хозяйством, ищи веселого окончания и в книжках, и в своей жизни…
Нищий-аристократ берет, например,
правую сторону Пречистенки с переулками и
пишет двадцать писем-слезниц, не пропустив никого, в двадцать домов, стоящих внимания. Отправив письмо, на другой день идет по адресам. Звонит в парадное крыльцо: фигура аристократическая, костюм, взятый напрокат, приличный. На вопрос швейцара говорит...
Герцен в «Былом и думах»
писал, что Английский клуб менее всего английский. В нем собакевичи кричат против освобождения и ноздревы шумят за естественные и неотъемлемые
права дворян…
Я
написал несколько статей в «Tribune» о влиянии крепостного
права на все общественное устройство России.
— Это невозможно, я никогда не осмелюсь
написать это, — и он еще больше покраснел. —
Право, лучше было бы вам изменить ваше решение, пока все это еще келейно. (Консул, верно, думал, что III Отделение — монастырь.)
«…Я не могу долго пробыть в моем положении, я задохнусь, — и как бы ни вынырнуть, лишь бы вынырнуть.
Писал к Дубельту (просил его, чтоб он выхлопотал мне
право переехать в Москву).
Написавши такое письмо, я делаюсь болен, on se sent flétri. [чувствуешь себя запятнанным (фр.).] Вероятно, это чувство, которое испытывают публичные женщины, продаваясь первые раза за деньги…»
«Вчера, —
пишет она, — была у меня Эмилия, вот что она сказала: „Если б я услышала, что ты умерла, я бы с радостью перекрестилась и поблагодарила бы бога“. Она
права во многом, но не совсем, душа ее, живущая одним горем, поняла вполне страдания моей души, но блаженство, которым наполняет ее любовь, едва ли ей доступно».
С нашей стороны было невозможно заарканить Белинского; он слал нам грозные грамоты из Петербурга, отлучал нас, предавал анафеме и
писал еще злее в «Отечественных записках». Наконец он торжественно указал пальцем против «проказы» славянофильства и с упреком повторил: «Вот вам они!», мы все понурили голову, Белинский был
прав!
Но виновный был нужен для мести нежного старика, он бросил дела всей империи и прискакал в Грузино. Середь пыток и крови, середь стона и предсмертных криков Аракчеев, повязанный окровавленным платком, снятым с трупа наложницы,
писал к Александру чувствительные письма, и Александр отвечал ему: «Приезжай отдохнуть на груди твоего друга от твоего несчастия». Должно быть, баронет Виллие был
прав, что у императора перед смертью вода разлилась в мозгу.
Я имею
право это сказать, потому что, увлеченный тогдашним потоком, я сам
писал точно так же да еще удивлялся, что известный астроном Перевощиков называл это «птичьим языком».
Зависимость моя от него была велика. Стоило ему
написать какой-нибудь вздор министру, меня отослали бы куда-нибудь в Иркутск. Да и зачем
писать? Он имел
право перевести в какой-нибудь дикий город Кай или Царево-Санчурск без всяких сообщений, без всяких ресурсов. Тюфяев отправил в Глазов одного молодого поляка за то, что дамы предпочитали танцевать с ним мазурку, а не с его превосходительством.
Право, это не выученные слова, прямо из сердца…» В другом письме она благодарят за то, что «барышня» часто
пишет ей.
Мне хотелось показать ему, что я очень знаю, что делаю, что имею свою положительную цель, а потому хочу иметь положительное влияние на журнал; принявши безусловно все то, что он
писал о деньгах, я требовал, во-первых,
права помещать статьи свои и не свои, во-вторых,
права заведовать всею иностранною частию, рекомендовать редакторов для нее, корреспондентов и проч., требовать для последних плату за помещенные статьи; это может показаться странным, но я могу уверить, что «National» и «Реформа» открыли бы огромные глаза, если б кто-нибудь из иностранцев смел спросить денег за статью.
Надобно было положить этому конец. Я решился выступить прямо на сцену и
написал моему отцу длинное, спокойное, искреннее письмо. Я говорил ему о моей любви и, предвидя его ответ, прибавлял, что я вовсе его не тороплю, что я даю ему время вглядеться, мимолетное это чувство или нет, и прошу его об одном, чтоб он и Сенатор взошли в положение несчастной девушки, чтоб они вспомнили, что они имеют на нее столько же
права, сколько и сама княгиня.
Правые, враждебные ему, католики не раз
писали, что он подвергся моему вредному влиянию.
Долгие годы спустя в
правой обскурантской печати
писали даже, что служили черную мессу.
Но я много
писал о кризисе европейского гуманизма и предсказывал наступление эпохи антигуманистической, в чем оказался совершенно
прав.
Японцы первые стали исследовать Сахалин, начиная с 1613 г., но в Европе придавали этому так мало значения, что когда впоследствии русские и японцы решали вопрос о том, кому принадлежит Сахалин, то о
праве первого исследования говорили и
писали только одни русские.
— И что у вас за повадка так… странно поступать? Ведь вы… просто шпион! Почему вы
писали анонимом и тревожили… такую благороднейшую и добрейшую женщину? Почему, наконец, Аглая Ивановна не имеет
права писать кому ей угодно? Что вы жаловаться, что ли, ходили сегодня? Что вы надеялись там получить? Что подвинуло вас доносить?
— Одно только могу вам сказать, — заключил Птицын, обращаясь к князю, — что всё это должно быть бесспорно и
право, и всё, что
пишет вам Салазкин о бесспорности и законности вашего дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас, князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй, что и больше. Папушин был очень богатый купец.
— Я хотела от вас узнать, — твердо и раздельно произнесла она, — по какому
праву вы вмешиваетесь в его чувства ко мне? По какому
праву вы осмелились ко мне
писать письма? По какому
праву вы заявляете поминутно ему и мне, что вы его любите, после того, как сами же его кинули и от него с такою обидой и… позором убежали?
Гюисманс рассказывает об испытанных мучениях, дает тончайшую психологию упадочной сексуальности, но он дорогой ценой купил себе
право писать обо всем этом.
Вызываемые мальчики подходили к доске и должны были
писать мелом требуемые цифры и считать их как-то от
правой руки к левой, повторяя: «Единицы, десятки, сотни».
Добрые голубые глаза Алексея Сергеевича смотрели прямо и бестрепетно, когда он отстаивал чужое
право и
писал под протоколом «остаюсь при особом мнении».
— Я,
право, не знаю, — начал было Райнер, но тотчас же ударил себя в лоб и сказал: — ах боже мой! верно, эта бумага, которую я
писал к полякам.
—
Право, хорошо: с нынешней почтой ты не успеешь
написать к ней, а к будущей уж, верно, одумаешься, займешься службой: тебе будет не до того, и, таким образом, сделаешь одной глупостью меньше.
Она постоянно находилась при князе, — высоком, бодром старике, ходившем на костыле, — он был сильно контужен в
правую ногу во время Севастопольской кампании; он сам учил ее читать и
писать, сперва по-русски, а потом по-французски, арифметике, истории, географии, законом же Божьим занимался с ней сельский священник, добродушный, маленький, седенький старичок — отец Петр.
— Отдать-то отдали, только уж перед самым отъездом. Новый окружной суд в Томске присудил, а при прежних порядках канителили, да и до сих пор бы все
писали, а
право на моей стороне было: умер он, как оказалось по вскрытию, не в душевном помрачении, по публикациям наследников не явилось, ну, в мою, значит пользу и порешили.
«Конечно, это дело чисто гражданское! Арефьев опять
прав!» — решил он в уме и сел
писать письмо жене.
— Я,
право, не знаю, чего вы от меня хотите? После ее болезни я стал замечать ее грусть и его немое безвыходное отчаяние. Я почти перестал ходить к ним, вы это знаете, а чего мне это стоило, знаю я; двадцать раз принимался я
писать к ней — и, боясь ухудшить ее состояние, не
писал; я бывал у них — и молчал; в чем же вы меня упрекаете, что вы хотите от меня, надеюсь, что не простое желание бросить в меня несколько оскорбительных выражений привело вас ко мне?
Я не хочу ошибаться и верю, что после „Кто виноват?“ ты
напишешь такую вещь, которая заставит всех сказать: „Он
прав, давно бы ему приняться за повесть!“ Вот тебе и комплимент, и посильный каламбур».
Я не имею абсолютного
права собственности даже на ту ручку пера, которой
пишу эту книгу, и не могу делать с ней что мне заблагорассудится, не могу ни с того ни с сего разломать ее на части.
Об разных укорах и намеках, которые Вы мне
пишете, я не хочу и говорить, потому что все они несправедливы; но что касается до высылки к Вам крестьянки Аксиньи, то я по закону никакого
права не имею этого сделать: мы можем наших крестьян отчуждать из своего владения, а нарушать их браки не в нашей власти; муж Аксиньи, который ее привез теперь сюда, очень хорошо это знает, и мне очень странна показалась Ваша просьба: неужели Вы думали, что я позволю себе высылать Вам ваших любовниц?
— Нет, нет. Я помню также раз, надо мной все смеялись, когда я сказала, что в лунном свете есть какой-то розовый оттенок. А на днях художник Борицкий — вот тот, что
пишет мой портрет, — согласился, что я была
права и что художники об этом давно знают.
— Но каким же образом вы обстоите
права женщин, если
напишете несколько возмутительных сцен.